19:55 

Никогда не стремился к обдумыванию и обсуждению политики.

На сколько люблю — на столько я буду жестоким. На сколько жесток — на столько не бойся беды. (с)
Но: эта земля - моя, и мне плевать, какое государство называет ее своей, пока оно не лезет конкретно ко мне. В связи с недавними разговорами и обсуждениями... Господа патриоты и сударыни патриотки! Это - не вчера-позавчера-далеко. Это - сейчас и в вашем подъезде.

Прошу прощения за перепост у всех, кто уже читал.

Кисель

Я сижу у стены. Мне холодно и хочется есть. Очень хочется есть. Я уже не помню, когда и что ел в последний раз. Кажется, это была засохшая корка. Ветер явно хочет сдуть последнее мясо с моих старых костей. Шерсть уже не защищает – я слишком стар и слишком голоден. Похоже, я не переживу этой зимы. Таких холодов я не помню, хотя прожил достаточно долго, а ведь сейчас только ноябрь. Что же будет в декабре? Пока не заколотили окошки, я ночевал в подвале, а сегодня забили последнее. Можно было бы пойти в соседний дом, но там своя стая, вряд ли они обрадуются моему появлению, а идти искать пристанище где-то еще у меня просто нет сил. Еще можно дождаться, пока не откроют дверь в подъезд, и проскользнуть внутрь, но там наверняка торчит эта ненормальная бабка, и она прогонит меня своей клюкой. По опыту знаю, что старики не любят бродячих котов. Вот и сижу здесь, ловлю последние лучи заходящего солнца. Мимо идет женщина, ведет за руку девочку. Я знаю их, они живут на втором этаже и девочку зовут Аней. Она еще совсем котенок, и мама ведет ее из детского сада. Она тянет маму за руку и показывает на меня. « Мама, смотри, киска! Смотри, она дрожит. Она замерзла! Мама, давай возьмем ее домой! Ну, мам!» Мама не смотрит в мою сторону, она устала, она торопится. Но даже если бы она посмотрела, она не согласилась бы взять меня – кому нужен старый облезлый кот? Они ушли, хлопнула дверь, и я снова остался один. Нет, не один – еще есть ветер. Ветер, которому нет дела до меня. Я осторожно встаю и иду к лавочке на детской площадке. У меня еле получается запрыгнуть на нее. Она ненамного теплее асфальта, но все же. Я сворачиваюсь клубком. Ветер ерошит мою шерсть, но с этим я ничего поделать не могу. Скоро зайдет солнце. Станет совсем холодно. Похоже, я не переживу не то что этой зимы, но и этого дня. Завтра утром девочка Аня пойдет в садик и найдет меня… Нет, надо будет куда-нибудь спрятаться. Только попозже. Полежу еще чуть-чуть…

Хлопает дверь подъезда. Я поднимаю голову. О нет! Идет эта сумасшедшая бабка. Сейчас она сгонит меня со скамьи. Она подходит, склоняется надо мной, протягивает руку… Я закрываю глаза. Она гладит меня. Сначала осторожно, по голове, потом смелее, по спине. Я не открываю глаз – меня так давно никто не гладил. Ее сухие пальцы холодны и дрожат, но мне все равно приятно. Она тяжело вздыхает и садится рядом со мной. Потом осторожно поднимает меня и кладет себе на колени, прикрывая от ветра рукавами пальто. От нее тяжело и нехорошо пахнет, и я понимаю, что она скоро умрет. Я лежу не шевелясь, и чувствую, как дрожат под пальто ее худые колени. Сейчас уже никто не ходит в пальто, но ничего другого у нее нет – я знаю, потому что она ходит в нем все время, и зимой и летом, и я понимаю, что она замерзла не меньше меня, наверно, долго стояла в подъезде, прежде чем выйти во двор. Она снова вздыхает и говорит: «Замерз, бедняга. Отощал. Потерпи немного. Сейчас мой сын приедет, и мы пойдем домой». Я живу в этом дворе девять или десять лет, и все эти годы она ждет своего сына. Каждый день стоит в подъезде, иногда выходит на улицу. Она ждет его до позднего вечера, а на следующий день все начинается сначала, потому что никто никогда не приезжает. То есть, к ней приходит иногда сын, но наверно, это не тот, потому что он приходит пешком, а она ждет, что кто-то приедет, и, потом, - она не радуется ему.
Когда всходит луна, она поднимается, и, держа меня одной рукой, а другой опираясь на палку, бредет к подъезду. «Он приедет завтра, слышишь, - тихо бормочет она мне на ходу, - надо хорошенько выспаться сегодня».
Молока у нее нет, и она наливает мне в миску жиденького постного супчика на овсянке, как раз такой мне и нужен теперь.

Пришла зима, и теперь мы ходим встречать ее сына только в подъезд. На улицу выходим только днем и если тепло, а так стоим у окна между вторым и первым этажом. Она сажает меня на подоконник, и я всматриваюсь в подъезжающие машины, но он все не едет. Теперь я знаю, как ее зовут. Соседи, поднимаясь или спускаясь по лестнице, всегда здороваются с нами, и называют ее – Евдокия Степановна. Меня она зовет Киселем. Ну, вроде как киса – это кошка, значит, кот – кисель. Долгими вечерами мы сидим с ней в комнате на диване, и она показывает мне старые фотографии. Я знаю теперь все про ее сыновей. Тот, что приходит иногда, Иван, ее старший, работает где-то в котельной, и иногда пьет водку. Он приносит ей деньги и ругает Степана – это ее второй сын, которого она ждет. Ее Иван тоже ругает, но она не слушает и все равно ждет Степана. У Ивана черные руки, и от него пахнет теплом и углем, а иногда – водкой. Степана она любит, а Ивана почему-то нет. Она говорит, что Иван непутевый, в отца пошел, и все боится, что он сопьется, как отец. А Степан путевый, потому что учился в Вузе (я не знаю, что это такое, но, наверно, что-то очень путевое), и потому что женился, а Иван до сих пор не женат.
Иногда Евдокия Степановна плачет по ночам, когда думает, что я сплю, а днем снова идет встречать Степана.
Я знаю, что она разменяла свою трехкомнатную квартиру на две однокомнатные – я не очень понимаю, как это возможно, но это она рассказывала – и отдала одну Степану, а сама теперь живет в другой. Еще я знаю, что Степан раньше работал на какого-то хозяина, а теперь он сам себе хозяин, и у него много денег.
Иван, когда приходит немножко пьяный, кричит, что она Степану не нужна, что он к ней десять лет не приезжал и еще столько же не приедет, но я думаю, что это не так, ведь она ждет, а значит, он приедет. Иван приносит мне рыбу, дышит на меня водкой и жалуется на какую-то стерву Катерину, которая крутит хвостом и не идет за него замуж. Я не понимаю, зачем он хочет жениться на кошке.
Еще к нам приходит девочка Аня и ее бабушка Светлана. Евдокия Степановна и баба Света долго сидят на кухне и разговаривают, и баба Света часто вздыхает и качает головой, а девочка Аня гладит меня и тоже вздыхает – какой я худой. Я никак не поправляюсь и не могу много есть, болит живот, и это расстраивает девочку Аню. Однажды она спросила у бабушки, как это может быть, чтобы сын бросил маму, и сказала, что она никогда-никогда не бросит бабу Свету. Евдокия Степановна рассмеялась и погладила ее по голове, а баба Света почему-то заплакала и ушла.
Евдокию Степановну не очень любят во дворе, и девочку Аню дразнили, что она ходит в гости к сумасшедшей. Девочка Аня плакала, кидала в обидчиков снежками и кричала, что они сами дураки, и что Евдокия Степановна хорошая. Но однажды они с бабой Светой перестали приходить, хотя по-прежнему здоровались с нами на лестнице. И мы стали жить совсем одни.

Сегодня новогодняя ночь, сказала она вечером, когда мы ложились спать. Надо загадать желание, и оно обязательно сбудется. Я загадал, чтобы Степан наконец приехал, и она была счастлива. Что-то разбудило меня среди ночи. Я лежу и слушаю, что же это было, ведь я уже не молодой кот, чтобы не спать по ночам. И я слышу – тишину. Тикают часы, но не слышно ее хриплого дыхания – ведь она тоже очень стара, и у нее слабая грудь. Я понимаю – она умерла. Я встаю и иду к ее кровати, с трудом взбираюсь и долго смотрю на ее мертвое лицо. Она улыбается. Одно мое желание сбылось, и она стала счастливой, наверно, ей приснилось, что ее сын все-таки приехал. Значит, он и в самом деле приедет, ведь все желания сбываются в новогоднюю ночь.
Я подошел к входной двери, сел возле нее на пол и заплакал. Громко, чтобы меня услышали. Утром дверь взломали. Было много суеты, пришла и плакала баба Света, приходили чужие люди и унесли Евдокию Степановну. Потом пришел Иван. Он долго ходил по комнате и кухне, словно что-то искал, трогал руками кружевные салфетки, которые вязала раньше Евдокия Степановна, смотрел в окно. Глаза у него были красные, хотя водкой от него не пахло. Потом он сел за кухонный стол, опустил голову на руки и долго сидел не шевелясь.
Днем приехал Степан. Он никуда не заходил, прошел сразу на кухню и поставил на стол бутылку водки. Они с Иваном молча выпили. Потом еще. И еще. А потом они стали ругаться. Иван кричал, что у него не брат, а сволочь, и что он не верит что это его родной брат, а Степан кричал и заставлял Ивана написать что-то, я не понял, что, но что-то про квартиру. Я сижу в коридоре, смотрю на Степана, и пытаюсь понять, почему она так его ждала. Он маленький, толстый и противно пахнет. У него красное лицо, толстые губы и лысина, и он брызгает слюной, когда говорит. А потом я подумал, что она просто любила его и видела другим, чем он есть. Когда я был еще молод и жил в подвале, там была одна кошка, которую пнули ногой, пока она ходила котная, и она родила только одного живого котенка, да и тот был больной и хроменький. Она вылизывала и кормила его две ночи, а на третью он умер. Она проплакала у подъезда всю ночь, а под утро кто-то швырнул в нее бутылкой из окна. Потом пришла дворничиха и выкинула то, что от нее осталось, на помойку.
Братья долго ругаются и кричат, а потом Иван говорит, чтобы Степан убирался вон.
Я поднимаю глаза и вижу, что Степан идет прямо на меня. Я хочу убраться с его дороги, но не успеваю. Я вижу его черный, блестящий ботинок с острым носом, летящий прямо на меня. Я не могу увернуться, и он врезается мне в ребра. Я слышу крик Ивана «козел, кота-то за что!» и проваливаюсь в красную темноту.
Когда я открываю глаза в следующий раз, надо мной склоняется Иван и шепчет: «Кисель, Кисель, ты как? Держись, Кисель, я сейчас за врачом сгоняю, тут в соседнем доме кошачий костоправ живет, слышишь? Ты только держись!» Он встает и куда-то убегает. Я лежу на своей подстилке, наверное, это он меня сюда положил, и у меня очень болят ребра. Кружится голова, я не могу пошевелить даже лапой. Я пытаюсь позвать Евдокию Степановну, но крик выходит слишком тихий и хриплый. Она не услышит, у нее плохой слух, знаю я, и зову еще раз. Во рту у меня кровь, и я не помню, что со мной случилось. Я хочу, чтобы она пришла и погладила меня, последний раз – я понимаю, что умираю. Как она будет без меня?
Я слышу знакомые шаги. Только они не такие слабые, как раньше. Евдокия Степановна склоняется ко мне и берет меня на руки. Боль последний раз обжигает мне ребра и отступает. Евдокия Степановна прижимает меня к груди, улыбается, укачивает и успокаивающе шепчет: «Все в порядке, Кисель, все в порядке. Теперь ты со мной, и я больше никуда не уйду. Киселюшка…»
Хорошо, что ее руки… больше… не дрожат…

запись создана: 25.08.2007 в 15:48

@темы: графомания, Жизнь

URL
Комментарии
2007-08-25 в 21:20 

Принципы, которые были принципиальны, были непринципиальны (с)
Что же вы такое пишете-то, а? Вам совсем никого не жалко - писать такое? Это же жестко до жестокости. Это не та жесткость, которая в НЦ21 (с моей точки зрения, там жесткости и нет вовсе), это та, которая общечеловеческая, иначе говоря - самая страшная.
Здесь есть к чему придраться с литературной точки зрения, но с эмоциональной... Вы были правы, когда говорили, что умеете вызывать нужную эмоцию.
И еще вы были не совсем правы, говоря, что это не фэнтези. Да, строго говоря, это просто романтизм (я не имею в виду романтические идеи, нечто розовое в сиропе :-))), это романтизм как одно из направлений искусства - главная форма выражения человеческой мысли вот уже более 200 лет. А фэнтези - любимое дитя романтизма. Так что и ваш роман, и этот рассказ растут из одного корня.

2007-08-26 в 04:32 

На сколько люблю — на столько я буду жестоким. На сколько жесток — на столько не бойся беды. (с)
Леди Люция, я не жалею, я люблю. Но я Жнец.
Текст был написан несколько лет назад, на песню Наутилуса "Город Братской любви". И здесь я не пытался вызвать эмоцию, я старался ее передать. Поверьте, мне было так же плохо, когда я это писал, как Вам - когда Вы это читали.
Провести литературную правку я не решился - побоялся потерять настроение рассказа. Возможно, позже.
А про романтизм Вы мне потом еще расскажете, ладно? Я-то, наивный, думал, что это реализм, просто с необычной точки зрения.

URL
2007-08-26 в 05:13 

практически святая
это не романтизм, а суровая правда жизни.
сижу на работе, перечитываю и опять не могу сдержать слез...

2007-08-27 в 08:54 

Люция
Принципы, которые были принципиальны, были непринципиальны (с)
Жнец
Да, веселенькие у вас были времена, если вас такие эмоции накрывали.
Про романтизм расскажу, конечно. Это обязательно надо знать. Это основа современного искусства и жизни вообще. Значение романтиков для европейской цивилизации последние 220 лет переоценить невозможно. Без них мы все жили бы совершенно по-другому, они переструктурировали европейское сознание. И думаю, необратимо.
А литературных огрехов там не так много. И я скорее имела в виду не стилистику (я правда не вижу у вас проблем в этом плане), а некую сверхзадачу, которую вы решали в этом тексте. Некую идею, которую вы в него закладывали, и проблему, которую вы решали. Но это уже в личной, так сказать, беседе. Трудно говорить о таких вещах, не получая реакции собеседника.

Фелина
это не романтизм, а суровая правда жизни.
Знаете, а романтизм и есть суровая правда нашей жизни. Тот, настоящий романтизм, который означает непонятость человека в мире реальном и его стремление в мир идеальный, где ему наконец-то будет хорошо. И главная беда в том, что переход в идеальный мир - это почти всегда только через смерть. Вот такая у нас интересная жизнь и вот такая у нее правда.

2007-11-25 в 15:15 

Забавны детишки, пишущие про кокаин, секс, страдания... Хотя и кокаин, и секс они видели только в кино, а страдали только запорами.
я очень, очень хочу прокомментировать этот текст.. но сейчас, за потоком слез.. просто не могу..
Простите что я оставляю такую своеобразную отметку, чтобы не потерять..но.. "дискусси" я просматриваю намного чаще чем папку с закладками, а забыть или потерять - не могу себе позволить..

2007-12-18 в 22:03 

На сколько люблю — на столько я буду жестоким. На сколько жесток — на столько не бойся беды. (с)
|...TakA...|, не расстраивайтесь так. Честное слово, на улице гораздо хуже, чем в моих опусах. И ничего - живем. Платим дорого, но живем.

URL
2007-12-18 в 22:12 

Забавны детишки, пишущие про кокаин, секс, страдания... Хотя и кокаин, и секс они видели только в кино, а страдали только запорами.
Жнец надобно мне еще раз перчитать, в другом настроении... до сих пор не могу решиться

2007-12-18 в 22:20 

На сколько люблю — на столько я буду жестоким. На сколько жесток — на столько не бойся беды. (с)
Тогда может, и не стоит? Зачем портить себе настроение?

URL
2007-12-18 в 22:23 

Забавны детишки, пишущие про кокаин, секс, страдания... Хотя и кокаин, и секс они видели только в кино, а страдали только запорами.
Жнец а текст не портит настоение, он заставляет задуматься, а это дело я люблю

2007-12-18 в 22:31 

На сколько люблю — на столько я буду жестоким. На сколько жесток — на столько не бойся беды. (с)
Эээ... размышления всегда вызывают у Вас слезы?
Шутка)). Не принимайте всерьез))

URL
2007-12-18 в 22:34 

Забавны детишки, пишущие про кокаин, секс, страдания... Хотя и кокаин, и секс они видели только в кино, а страдали только запорами.
Жнец нет. не всегда. просто есть такие темы, что даже с моим цинизмом не сдержать...
Ну что вы, у меня с ЧЮ пока что порядок;)

2009-05-06 в 20:46 

Белая_Лилия
На беpегy ночной pечки сидел одинокий Змей Гоpыныч и душевно пел хоpом...
Сэмей, я давно хотела спросить, а можно у себя этот рассказ разместить?
И если да, то кого автором указать, Жнеца?

2009-05-06 в 20:52 

Жнец
...на что надеяться урожаю, кроме любви Жнеца?
Белая_Лилия, можно. И лучше - да, Жнеца. Ибо если Сэмей таки допишет то, за что взялся - это будет абсолютно отдельная и не в реалиях этого мира история...

2009-05-06 в 20:57 

Белая_Лилия
На беpегy ночной pечки сидел одинокий Змей Гоpыныч и душевно пел хоpом...
Жнец, хорошо. Спасибо.

2009-05-07 в 15:50 

Bercut_bird
Любовь - это дофаминэргическая целеполагающая мотивация к формированию парных связей
Восхищен, что простая история, постоянно случаящаяся, буквально, за ближайшим углом, способна людьми восприниматься, как что-то жуткое, да еще и с рейтингом по-максимуму. Это грустно, но как можно ужасаться обыденности? Видеть вокруг постоянно гуманную сказочку, вместо реального мира? Не доходит.

     

Игры с Системой

главная